Платон, Плотин и Баламут. О фантастике, кино и не только - Марат Исангазин

перевоплощений, и утверждать, что они совершенно точно всегда были одной душой из-за выбора профессии.

Вот оригинал:

– Strings of prominent historical actors through several reincarnations, asserting that he can tell they have always been one soul by what they do.

А вот более точный перевод:

– Создает цепочки выдающихся исторических деятелей через их реинкарнации, утверждая, что они были одной душой, исходя из сходства их деятельности.

Actors – это далеко не всегда актеры. Гораздо чаще оно так и переводится: актор.

Аналогичным образом нелепа фраза «он приходит к формуле „делу время, потехе час“, таким образом, оправдывая чередование жизней гениев и генералов с третьесортными портретистами или сапожниками», хотя даже из контекста понятно, что ради совпадения дат Дху Сянь вынужден был вставлять в свою хронологию перевоплощений людей второстепенных, оправдывая это тем, что душе надо хоть немного передохнуть от великих дел: «кто много работает, должен и расслабляться».

Непрерывность парков

В последней книге романа среди других примеров Чжу Исао (И) упоминает самаркандского «старца Красное Чернило, который в своей коллекции реинкарнаций собрал жизнеописания, используя для выбора героев что-то вроде момента клинамена, поскольку каждая повесть в его сборнике содержала момент, когда герои, чьи перевоплощения всегда носили имена, начинавшиеся с одних и тех же букв, приходили к перекрёстку в своей жизни и отклонялись от задуманного для них курса».

Это напоминает ситуацию, когда в начале второй части известной всем книги Санчо Панса и бакалавр обсуждают с Дон Кихотом вышедшую тиражом 12 тысяч экземпляров первую часть:

– Будто вышла в свет история вашей милости под названием «Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский», и будто меня там вывели под собственным именем Санча Пансы, и синьору Дульсинею Тобосскую тоже, и будто там есть все, что происходило между нами двумя, так что я от ужаса начал креститься – откуда, думаю, все это сделалось известным сочинителю?.. Автор этой книги прозывается Сид Ахмет Бен-Нахали!

– Это мавританское имя, – сказал Дон Кихот.

То есть у «Годов риса и соли» есть повествователь, он тоже араб, как и в случае с Дон Кихотом. О нем мы услышали еще в конце 4-й книги – «Алхимик», когда вся группа персонажей очередной раз собралась в бардо. Разочарованные, не видящие смысла в своих многочисленных перерождениях, «они не могут избежать колеса рождения и смерти; и старец Красное Чернило, их летописец, должен рассказать их истории честно, смотря в лицо реальности, иначе истории эти ничего не значат. А они непременно должны что-то значить».

Как заметил Санчо Панса «история должна быть правдивой», на что рыцарь печального образа заметил, что «Эней не был столь благочестивым, как его изобразил Вергилий, а Одиссей столь хитроумным, как его представил Гомер».

И действительно, что-то слишком уж белые и пушистые получились в «Годах риса и соли» К, Б, и И, и слишком уж неприятным – С. Впрочем, во все времена были те, кто взыскует справедливости, и те, кто упивается властью. Нужно только грамотно расставить их в повествовании, слегка разбавив «третьесортными портретистами или сапожниками».

Старец Красное Чернило выстраивает свою 600-летнюю хронологию под определенную утопическую идею: пусть хоть тысячу раз приходится начинать с начала, не нужно опускать руки, а пытаться вновь и вновь, чтобы достигнуть «священной горы». К, Б и И рождаются опять и опять, и будут рождаться, пока стоит мир.

Поэмы Оссиана

Ну а что касается правдивости историй, то, несмотря на рассказанное в «Дон Кихоте» о разнице между поэтом и историком, Ким Стэнли РОБИНСОН непрямо указывает на обратное. В той же последней книге Чжу Исао упоминает концепции Рабинтраната и Белого Ученого. Если по поводу первого есть примечание редактора русского издания: «Рабиндранат Т. (1861—1941) – личность, широко известная как в родной Индии, так и за ее пределами: писатель, поэт, композитор, художник, общественный деятель», то Белый Ученый в переводе указывается просто как таковой.

Если же посмотреть оригинал, то мы обнаруживаем там «Rabindra and Scholar White». Ничего не буду говорить по поводу первого из них – не знаком с его идеями, но второй – все же должен переводиться как ученый Уайт. И он, судя по пересказу концепции, действительно является реальным Хейденом Уайтом, одна из главных книг которого – «Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX веке» – издана на русском.

Базовая его идея состоит в том, что труды историков не являются научными в полном смысле этого слова. Историк, извлекая из необозримого числа исторических событий лишь те, которые, по его мнению, важны, выделяя их в последовательное «и завершенное в себе целое», действует подобно писателю, сочинившему сюжет и выстраивающему вокруг этого законченное произведение (формулировка Арона Гуревича):

– Дискурсивные связи между фигурами (людей, событий, процессов) в дискурсе не являются логическими связями или дедуктивными соединениями одного с другим. Они, в общем смысле слова, метафоричны, то есть основаны на поэтических техниках конденсации, замещения, символизации и пересмотра. Вот почему любое исследование конкретного исторического дискурса, которое игнорирует тропологическое измерение, обречено на неудачу в том смысле, что в его рамках невозможно понять, почему данный дискурс «имеет смысл» вопреки фактическим неточностям, которые он может содержать, и логическим противоречиям, которые могут ослаблять его доказательства (а это уже сам Уайт).

Рассказанные нам истории «непременно должны что-то значить», и роман РОБИНСОНА очень даже значит. Это такая же утопия, как «Город Солнца», «Вести ниоткуда», «Облик грядущего» и «Туманность Андромеды». Пусть даже если описан не результат как у предшественников, а Путь: «годы риса и соли» еще длятся, но «если вы хотите выйти из колеса, упорствуйте».

И никогда не уповайте на то, что светлое будущее когда-нибудь наступит само: «спасение – от храбро сражающихся, а не молящихся; и урожай снимает не молящийся, но заботящийся о земле».

Об одной наивной ошибке МАМАРДАШВИЛИ и ХАЙЕКА

Ни во сне, ни наяву

Не видал до этих пор

Я на вёдрах медных шпор.

Александр ПУШКИН

Любопытно иногда наблюдать как исторические факты, искажаясь, становятся мифами. Так это произошло с одним судебным процессом XVIII века.

МАМАРДАШВИЛИ

В пятой лекции «Кантианских вариаций» Мераб МАМАРДАШВИЛИ, размышляя о чувстве формы у Канта, рассказывает об эпизоде из недавно прочитанной им книги «Гильберт» (у МАМАРДАШВИЛИ – Гилберт):

– В книге описан случай, происшедший с Гилбертом в 1933 году, когда Гитлер уже фактически пришел к власти, он был канцлером при президенте Гинденбурге. Но первые проскрипционные антисемитские законы нацистов были уже провозглашены, и согласно им из всех университетов стали изгоняться евреи. Гилберт был тогда руководителем математического института в Гёттингене. Там собрался цвет математики, в том числе работали и евреи. Однако согласно новым законам Гилберт должен был их уволить. Он должен был уволить Куранта… Гилберт, естественно, переживал, он был в отчаянии.

Обратите внимание на фразу, которую он говорит Куранту, – такую фразу в простоте душевной может сказать только человек, принадлежащий к культуре, где эта форма стала автоматической, без нее мир не мыслится, любой другой мир удивителен. Гилберт говорит Куранту: «Почему вы не подадите в суд на правительство? Ведь правительство беззаконничает!..»

Далее цитирую уже непосредственно книгу известного американского популяризатора математики Констанс Рид, изданную в 1977 году в издательстве «Наука»:

– Куранту казалось, что Гильберт был абсолютно не способен понять, что кругом творилось беззаконие… Главным его заблуждением, по-видимому, было то, что он всё ещё верил в жизнеспособность старой юридической системы. Он продолжал хранить глубокую прусскую веру в закон, которую внушил ему судья Гильберт (его отец – М.И.). Представление о ней даёт рассказ о том, как Фридрих Великий, обеспокоенный шумом крестьянской мельницы, пригрозил конфисковать её. Крестьянин с твёрдой уверенностью